Текущее время: 24 фев 2018, 03:25

Часовой пояс: UTC + 3 часа





Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 2 ] 
  Для печати | Сообщить другу Пред. тема | След. тема 
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Славные парни
СообщениеДобавлено: 17 июл 2010, 18:47 
Не в сети
Автор
Цитата
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 26 окт 2009, 20:40
Сообщений: 531
Чрезвычайная Комиссия - краса и гордость коммунистической партии.
Григорий Зиновьев, член политбюро ЦК ВКП(б)

Мы отвергаем понятие правового государства. Если человек, претендующий на звание марксиста, говорит всерьез о правовом государстве и тем более применяет понятие "правовое государство" к Советскому государству, то это значит, что он отходит от марксистско-ленинского учения о государстве.
Лазарь Каганович, секретарь ЦК ВКП(б)

Большинство из вас знает, что это значит, когда рядами лежат сто трупов. Или пятьсот. Или тысяча. Выдержать это и в то же время - за небольшими исключениями, вызванными человеческой слабостью, - остаться славными парнями - вот что нас закалило. Эта славная страница нашей истории никогда не должна быть и не будет написана.
Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС

Они себя тоже считали славными парнями. «Нам все разрешено», - писал М. Лацис (правая рука Дзержинского) в газете «Красный меч». И это было правдой. Но если «славные парни» из СС закалялись отнюдь не на германском народе (хотя и ему досталось порядочно), то «славные парни» из ЧК закалялись в первую очередь на русском народе (хотя и другим перепало изрядно). Разницу чувствуете?
Одним из таких «славных парней» был Михаил Шрейдер, оставивший нам свои воспоминания. Он один из тех «хороших людей и честных коммунистов» (это выражение самого Шрейдера), которые считали себя соратниками и учениками Дзержинского.
Об авторе воспоминаний «НКВД изнутри. Записки чекиста» Михаиле Павловиче Шрейдере известно, что он родился в 1902 году в Вильнюсе. Отец будущего чекиста Павел Шрейдерис был сыном виленского шорника, работал на табачной фабрике. Погиб в фашистском гетто в Вильнюсе в 1941 году. Мать – Рахиль Кирзнер. Прожила, вероятно, недолго, так как Павел Шрейдерис женился во второй раз на женщине по имени Этель.
У Михаила Шрейдера (Шрейдериса) была младшая сестра по имени Эсфирь, которая вышла замуж за человека с фамилией Хирург и эмигрировала из страны.
Получив начальное образование, Михаил в 1917 году вступил в Союз революционной молодежи и даже стал членом его Виленского горкома. В партии с 1919 года. В том же году стал чекистом. Дослужился до должности заместителя наркома НКВД Казахстана (наркомом был Реденс – свояк Сталина).
Так как после революции каждая кухарка могла управлять государством, так и полуграмотный Шрейдер смог курировать экономические преступления, в том числе валютные. Здесь на этом поприще он отличился тем, что доложил своему непосредственному начальнику – главе ленинградских чекистов Филиппу Медведю о наличии среди арестованных валютчиков большого количества евреев. На что Медведь отписал Шрейдеру резолюцию: «Смотри, парень, как бы нас не обвинили в антисемитизме».
Интересно, когда десятками и сотнями расстреливали русских офицеров, русских священников, русских гимназистов, кто-нибудь из большевистского руководства мог произнести фразу «Как бы нас не обвинили в русофобии»? Как такое можно! Ведь сам Дзержинский вспоминал о своих детских годах: «Еще мальчиком я мечтал о шапке-невидимке и уничтожении всех москалей». То есть русских. В самом деле, «о, как великолепно, как восхитительно они умеют ненавидеть все русское!». Конечно, это скрывают, но русофобские уши все равно показываются. Вот и Ленин в декабре 1922 года, вероятно, из-за прогрессирующей тяжелой болезни, проболтался в небольшой статье «К вопросу о национальностях или об “автономизации”». В ней вождь революции характеризовал истинно русского человека как – «великоросса-шовиниста, в сущности подлеца и насильника». Впрочем, что можно ожидать от человека, в котором нет ни грамма русской крови? Хотя в своей анкете Ленин записался великороссом. Следовательно, признал себя «подлецом и насильником».
Сам-то он, конечно, не стрелял, только приказы о массовых расстрелах отдавал. А Шрейдер стрелял. Даже в сослуживцев. Как-то он поссорился с одним из них, тот «истерически завизжал: «Вон из моего кабинета!» — и нецензурно выругался». «Не помня себя от возмущения и обиды» Шрейдер выхватил револьвер и выстрелил в него. Чуть-чуть не попал. За это Шрейдера серьезно наказали – отправили в санаторий. А после отдыха перевели с валютных преступлений в милицию (в составе НКВД). Дослужившись до должности заместителя наркома НКВД Казахстана, Шрейдер попал под каток репрессий. Был осужден, но в 1942 году освобожден и направлен на фронт рядовым. После смерти Сталина был реабилитирован и восстановлен в партии. После войны работал в Мосгортопснабе.
О Шрейдере писал Владимир Карпов в книге «Генералиссимус». «С ностальгической теплотой он вспоминает «товарищей» по карательной службе: А. Агранова (Соренсона), начальника управления тюрем Аветера, начальника ГУЛАГа М. Бермана, его зама Рапопорта, начальника Беломорских лагерей А. Когана, начальника главного управления Л. Бельского, начальника Беломоро-Балтийского лагеря С. Фирина и многих других с подобными фамилиями (которые перечислял сам автор).
С ними Шрейдер занимался расказачиванием, раскулачиванием, истреблением христианских священнослужителей: 600 000 русских людей — царских офицеров, попов и кулаков с русскими фамилиями. Шрейдер не без гордости заявляет: "В тюрьмах и лагерях с конца 20-х — середины 30-х годов был образцовый порядок"».
С этим утверждением вполне соглашусь: что правда, то правда. Где еще существовал столь образцовый порядок? Разве что в немецких концлагерях, но это было уже только со второй половины 30-х годов. Никак с советской системы переняли? И лагеря, и порядок в них, и работу, которая делает свободным (сравните: «Arbeit macht frei» и «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства»). Все как на Соловках и Беломорканале. Даже душегубки и те изобрели в СССР. Талантливые и творческие люди, были эти чекисты Дзержинского. А именно Исай Давидович Берг.
Об этом писал бывший министр юстиции России В. Ковалев («Два сталинских наркома»). «Берг тогда являлся начальником оперативной группы по приведению в исполнение решений "тройки" УНКВД МО. С его участием были созданы автомашины, так называемые душегубки. В этих автомашинах перевозили арестованных, приговоренных к расстрелу, и по пути следования к месту исполнения приговора они отравлялись газом.
Берг признавал, что он организовал приведение в исполнение приговоров с
применением автомашины (душегубки), объясняя это тем, что он выполнял
указание руководства УНКВД МО и что без них невозможно было бы исполнить столь большое количество расстрелов, к которым арестованных приговаривали три "тройки" одновременно.
Из рассказов на допросах Берга и из разговоров, которые ходили среди
сотрудников УНКВД МО, было известно, что процедура приведения приговоров в исполнение, организованная Бергом, носила омерзительный характер: приговоренных к расстрелу арестованных раздевали догола, связывали, затыкали рот и бросали в машину, имущество арестованных под руководством Берга расхищалось».
Если недостаточно слов ельцинского министра юстиции Ковалева, тогда обратимся к воспоминаниям самого Шрейдера, очевидца тех событий. «Через два или три часа я узнал от одного из сотрудников, сопровождавших эту группу осужденных на расстрел, что приговор уже приведен в исполнение. Причем он рассказывал, что, когда закрытая автомашина прибыла к месту расстрела, всех осужденных вытаскивали из машин чуть ли не в бессознательном состоянии. По дороге они были одурманены и почти отравлены выхлопными газами, специально отведенными по спецпроводу в закрытый кузов грузовика».
«Душегубки маскировались под хлебные фургоны. Автозаки, в которых вмещалось 20-30, а иногда и 50 человек, подъезжали к полигону со стороны леса примерно в 2-3 часа ночи.
Зона была ограждена колючей проволокой. Там, где останавливались автозаки, находилась вышка для охраны, устроенная прямо на дереве. Неподалеку виднелись два строения: небольшой каменный дом и длиннейший, метров восьми-десяти в длину, деревянный барак. Людей заводили в барак якобы для «санобработки» (Н. Токанова, «Бутовская Голгофа», «Москвоведение», 2001).
Не правда ли, очень напоминает порядок в Освенциме? Там тоже расстрелы маскировали под санобработку. О таких уловках чекистов рассказывает и Шрейдер. «Карасик конфиденциально добавил, что он и другие работники угрозыска неоднократно принимали участие в приведении в исполнение смертных приговоров, выносимых особой «тройкой» под председательством Горбача. Ежедневно десятки, а иногда и сотни заключенных вызывались из камер будто бы помыться, раздевались в предбаннике, а когда входили в «баню» — их тут же расстреливали». Нет, точно немцы в своих концлагерях использовали наработки НКВД. А расстрел немцами поляков в Катыни? В других местах, где фашисты производили массовые расстрелы? Кто у кого учился? Ясно, что эсэсовцы учились у большевиков.
«Непосредственно перед расстрелом объявляли решение, сверяли данные...
Вечером появлялся человек из местных, чей дом до 50-х годов стоял на территории полигона. Он заводил бульдозер и тонким слоем присыпал трупы расстрелянных. На следующий день все повторялось сначала. Это была настоящая фабрика смерти.
Арестовывали и расстреливали целыми семьями, в том числе пожилых женщин, несовершеннолетних и даже беременных, а также иностранных подданных. Кроме русских, которые составляли 70 процентов от числа здесь лежащих, преобладали латыши, поляки, украинцы, немцы, белорусы, евреи - свыше 50 национальностей.
Подавляющее большинство - люди беспартийные (83-85%). Это были крестьяне, рабочие, верующие люди, пенсионеры, деятели искусства и культуры, ученые, военные, студенты - люди далекие от политики. В Бутове расстреливали и 15-16-летних мальчишек, и 80-летних стариков» (там же).
Кто подписывал приговоры? «Тройка» под председательством Реденса, того самого, о котором столь хорошо отзывается его подчиненный Шрейдер.
Удивительные мысли приходили в голову Михаилу Шрейдеру, когда он уже был арестован и прошел несколько кругов ада. Перед началом суда, на котором решалась его судьба, его освобождение или же смерть, медленная в лагерях или быстрая в расстрельных рвах, его поместили в маленькую комнату при суде. «Из окна этой комнаты я видел, как в доме напротив, где было какое-то учреждение, работали и ходили люди. Я заметил сидящую за столом машинистку, которой кто-то диктовал, и оба они смеялись. Я думал о том, что происходило со мной, а жизнь шла своим чередом, и работающие в доме напротив люди так же, как и прохожие, шедшие мимо подъезда суда, ничего не ведали, не знали и, наверное, не хотели знать...».
В те годы, когда он еще был уважаемым чекистом, уверенным, властным, всесильным, разве Шрейдер замечал жизнь других людей? Нет, не жизнь соратников по большевистским делам, а жизнь людей из народа, тех, кто был для большевистской верхушки простыми винтиками. Да и попрекни его за это, скажи ему, что благополучные для него годы могут быстро минуть, а его самого будет ждать незавидная участь, он, думаю, просто рассмеялся бы в лицо такому человеку. У него все было хорошо. Шрейдер этого и не скрывал: «Ведь я выходец из нищей семьи, получивший от советской власти все, о чем только может мечтать человек…».
В царское время его «ожидало нищее, полуголодное существование», но советская власть и партия ЛИЧНО ему дала почти ВСЁ! Ему и еще нескольким тысячам таким же как он, ИЗБРАННЫМ.
«После каждого совещания руководящих работников ОГПУ-НКВД в Кремле устраивались так называемые «приемы» с шикарным обедом или ужином. Организация банкетов всегда поручалась Иосифу Марковичу Островскому, как начальнику административно-организационного управления ОГПУ-НКВД, в ведении которого находились санитарный отдел со всеми больницами, санаториями и домами отдыха, хозяйственный отдел с совхозами, жилым фондом и мастерскими, финансовый отдел, строительный отдел, который ведал строительством гостиницы «Москва», дома Совнаркома, нового здания ОГПУ, стадиона, водной станции и проч. и проч. Если же иметь в виду, что в ведении Островского находились также все подмосковные и курортные дачи (их строительство, оборудование и распределение среди членов Политбюро и руководящего состава ОГПУ), можно понять, какими неограниченными возможностями он располагал и почему даже равные ему по положению начальники управлений ОГПУ заискивали перед ним, а нижестоящие — прямо-таки трепетали».
Вот они – принципиальные старые большевики. Трепещут ради особенного пайка, в то время как народ умирал с голода (в 1932-33 гг. умерло от голода 7 миллионов советских людей). Умирал тот самый народ, ради интересов которого в царские времена они шли на баррикады, в тюрьмы, на каторгу, либо на деньги партии (ограбление банков, а также спонсорская помощь от таких «марксистов», как Израиль Гельфанд-Парвус и Яков Шифф) скрывались в тяжелой для здоровья Швейцарии. Трепещут ради отдельной и хорошей квартиры, в то время как люди жили в бараках, рождались в них и там же умирали. Принципиальные товарищи.
Поэтому с большим энтузиазмом они поддержали тост Сталина: «Предлагаю выпить за здоровье этого замечательного организатора и хозяйственника, который своим самоотверженным трудом обеспечивает всем необходимым не только начсостав ОГПУ, но и нас, грешных, работников Центрального Комитета!».
И неплохо, скажу вам, обеспечивает. Взять хотя бы главу Ленинградских чекистов Филиппа Медведя. Точнее, бывшего руководителя Ленинградского НКВД. После убийства Кирова 1 декабря 1934 года Медведь был освобожден от должности, вызван в Москву, где ему было предъявлено обвинение в преступной халатности. Вскоре в Москву приезжает Шрейдер. «Приехав в Москву из Иванова в командировку (4 – 5 января 1935 года) и узнав от кого-то из товарищей, что Филипп Демьянович находится у себя в московской квартире чуть ли не под домашним арестом и ждет решения своей судьбы…». Как видите, не успел приехать из Ленинграда, под следствие угодил, но московской квартирой все-таки обеспечен. Не зря, значит, боролись с царизмом, ох, не зря.
Суд приговорил Медведя к трем годам лагерей. Не десять лет, все же. И поехал Медведь в Магадан, в специальном вагоне. Нет, не в столыпинском, не в теплушке. А в специальном купе НКВД, чин по чину, в форме НКВД. Поехал в магаданские лагеря работать… заместителем начальника Северного управления.
В 37-м его все-таки расстреляли. Как и Островского тоже. Последний «находясь в одной из камер Лефортовской тюрьмы, с грустной иронией говорил: “Вот уж никогда не думал, что буду сидеть в тюрьме, строительством которой сам руководил”».
Кстати, осужденный на лагеря Медведь уезжал с почетом: на вокзале его провожала большая группа чекистов. Не знаю, был или нет митинг, играл ли оркестр. Но когда Шрейдер в январе 1938 года получил назначение в Новосибирск, то на вокзале в Иваново «собрались работники обкома и горкома партии, облисполкома, горсовета, не говоря уже почти обо всех оперативных и рядовых работниках милиции, представителей воинского гарнизона, руководящих работников НКВД и т. п». Проводы Шрейдера «походили на какой-то торжественный митинг, где выступало много товарищей с теплыми напутственными словами, гремел оркестр», а сам именинник произносил прощальные слова со ступенек вагона.
Спустя год Шрейдер вновь посетил Иваново. На перроне его встречали несколько десятков чекистов с обнаженным оружием, несколько проводников с овчарками. Оркестра не было, речей тоже, да и вагон был арестантским.
А так все хорошо складывалось! Не понравилось ему в Новосибирске, там опять на него накричали, поэтому Шрейдер самовольно уезжает в Москву. Жалуется на начальника Новосибирского управления НКВД Горбача. Николай Иванович Ежов шлет возмущенную телеграмму в Новосибирск, где пеняет Горбачу на нетактичное поведение в отношении его зама Шрейдера. Сам же герой получает повышение – его назначают заместителем наркома НКВД Казахстана.
«Успокоенный и окрыленный, с новым назначением в кармане», Шрейдер «на следующий день отправился обратно в Новосибирск, чтобы сняться там с партийного учета». Что ему запомнилось от той поездки? «В Новосибирске я пробыл всего несколько часов, от поезда до поезда. Снялся в райкоме с партучета, а затем со своими (уже бывшими) заместителями и с начальником угрозыска мы хорошо пообедали на прощание в ресторане «Центральной» гостиницы».
Сытый обед в ресторане – это хорошо, сразу забываются новосибирские будни, когда по указанию Горбача было арестовано и расстреляно 25 тысяч шпионов – бывших русских солдат и офицеров, попавших в немецкий плен в первую мировую войну. Об этом факте писал в своих воспоминаниях сам Шрейдер.
А какая жизнь ждала его в Казахстане! «Во второй половине апреля в Алма-Ату приехал бывший начальник одного из отделений угрозыска в Иванове Кондаков. Оформляя в Москве свой перевод, Кондаков получил выделенную для меня Чернышевым автомашину «ЗИС-101». Как только бежевый красавец «ЗИС» (бывший тогда новинкой) появился на улицах Алма-Аты, он вызвал восхищение и зависть всех руководящих работников. Реденс, Мирзоян, Исаев и еще кто-то наперебой предлагали мне поменяться с ними, обещая за «ЗИС» две легковые машины, но я меняться не захотел и очень гордился своей замечательной машиной». Жить стало лучше, жить стало красивей! И главное – заслуженно.
Правда, через несколько недель настроение ему немного испортил факт ареста двоюродного брата его жены, студента Олега. «Под впечатлением только что полученного известия об аресте Олега я сел и написал рапорт на имя Ежова, в котором сообщал, что недавно арестован мой товарищ по работе в Иванове Чангули, а теперь двоюродный брат жены – Олег Рейхель и что я могу поручиться за их честность и идейную благонадежность и убедительно прошу тщательнейшим образом разобраться с их делами. Написав рапорт, я тут же отправил его в Москву и только после этого пошел и рассказал обо всем Реденсу». Олег Рейхель это все-таки не какие-то там 25 тысяч русских солдат и офицеров, поэтому и рапорт наш Шрейдер написал.
За что хоть арестовали бедного студента? «Поводом к аресту Олега послужила его дружба с детьми арестованного ранее наркомзема Чернова, соседа по даче в Барвихе». Дача в Барвихе. Хорошо жили советские студенты.
Зато вскоре снова пришло приятное известие. «В ЦК меня приняли Скворцов и второй секретарь ЦК (к сожалению, фамилии не помню). Скворцов поздравил меня и сообщил, что ЦК рекомендует мою кандидатуру в депутаты Верховного Совета Казахской ССР от Петропавловского центрального избирательного округа.
— Уже получены телеграммы от ряда петропавловских организаций, которые по нашей рекомендации выдвигают вашу кандидатуру в депутаты в Верховный Совет. Они просят, чтобы вы подтвердили согласие, — передавая мне пачку телеграмм, сказал Скворцов.
Я стоял, оглушенный и ошеломленный свалившейся на меня неожиданной радостью. Я был уверен, что сам факт выдвижения моей кандидатуры в Верховный Совет и, следовательно, такого огромного доверия полностью снимает все мои опасения и тревоги насчет возможного ареста».
Приехал какой-то Шрейдер в Казахстан, поработал несколько месяцев, думаю, даже ни разу не был в Петропавловске, а целый ряд петропавловских организаций взял, да выдвинул его в депутаты. «Мне на всю жизнь врезались в память названия некоторых петропавловских организаций, приславших телеграммы: рабочие и служащие мясокомбината, петропавловский воинский гарнизон, мукомольный комбинат, работники центрального телеграфа, рабочие кирпичного завода».
Вот сколько их, но и это только часть. Телеграмм была целая пачка! И все жители Петропавловска руки вверх тянули, бурно аплодировали, наверное, со слезами от радости. Разве плохого человека порекомендует (выполнение рекомендации обязательно) глава коммунистов республики бывший чекист Скворцов?
Впрочем, кто не ошибается? Ошибся и Скворцов: еще только-только расклеили предвыборные портреты, как Шрейдера арестовали.
Обидно! Ой, как обидно! «В течение двух суток с момента ареста я ничего не ел и не пил. Это не была голодовка, просто ничего не лезло в горло. Мучила одна и та же мысль. Как это я, которого в царское время ожидало нищее, полуголодное существование, всю жизнь боровшийся за партию и советскую власть, поднявшую меня на такую высоту, вдруг оказался в советской тюрьме с позорным клеймом ‘враг народа’».
Клеймо, конечно, позорное, но разве оно ложное?
И вот заслуженного большевика, дослужившегося до высоких номенклатурных чинов, как какого-то рабочего или простого крестьянина посадили в столыпинский арестантский вагон. Никакого уважения: «Все конвоиры, за исключением одного бойца-казаха, обращались со мною очень грубо».
А по приезду в Москву его «доставили в комендатуру НКВД СССР и после унизительного обыска поместили в камеру предварительного заключения». Ведь надо же: такого человека, заместителя наркома НКВД Казахстана, почти депутата Верховного Совета и посмели подвергнуть унизительному обыску! Нет, когда сажали в тюрьмы простых людей, подвергая их обыску, Шрейдер, думаю, по-другому и не мыслил. А тут его самого…
Да еще и продолжили издевательства в камере. Его, видного большевика, владельца бежевого «ЗИСа» положили рядом с каким-то… просто слов нет, читайте сами. «На третий или четвертый день я спал уже в середине камеры на нарах «валетом» с каким-то грязным, толстым и лохматым человеком, внешне похожим на кулака и не скрывающим своей ненависти к советскому строю вообще и к нам, коммунистам, в частности. Но очередность и справедливость были превыше всего, и я вынужден был спать бок о бок с ним, причем теснота была такая, что все поворачивались на другой бок по общей команде. Никаких матрацев или подстилок не было, спали на голых досках».
А кадры сотрудников тюрем? Нет, они, конечно, были хорошими, когда Шрейдер с сотоварищами правил чекистский бал. Но теперь он все почувствовал на своей шкуре (в том числе и в прямом смысле этого выражения). «Все вахтеры, вплоть до раздатчицы пищи, были подобраны из самых махровых и отъявленных мерзавцев. Еще не было известно, виновен или не виновен человек, а они уже грубили всем нам, ругались нецензурными словами, а в случаях малейшего протеста обзывали всех нас ‘фашистской сволочью’ или ‘врагами народа’.
Помню, как один пожилой военачальник, возмущенный подобным обращением и тоном, сказал: ‘Как вы смеете так обращаться с арестованными? Вас за это будут судить’. В ответ на это вахтер, крепко выругавшись, размахнулся и изо всех сил ударил его по лицу, затем втолкнул в камеру и захлопнул дверь.
Все мы были до глубины души оскорблены, но бессильны что-либо предпринять. А камерные старожилы, пробывшие здесь сутки или двое, советовали воздержаться от бурных протестов, поскольку за громкий разговор, а тем более за крик и шум немедленно тащат в карцер, где вахтеры здорово ‘молотят’ нашего брата».
«Все мы были до глубины души оскорблены», - обратили внимание на эту фразу? Разве рабочий или простой служащий, попав в тюрьму НКВД, оскорбился бы таким отношением? Промолчал бы, приняв реальность за должное. А эти все очень оскорбились. Большевистская элита все-таки. А я так думаю, что подавляющее большинство сокамерников Шрейдера и в самом деле были теми, кем его обозвал лейтенант-брюнет. «Два вахтера сдали меня следователю, молодому брюнету со знаками лейтенанта госбезопасности… Первыми ‘приветственными’ словами были:
— Ну, фашистская б..., покажи свои руки, обагренные кровью Кирова.
Я был еще новичком, впервые услышал подобное обращение и с возмущением крикнул:
— Как ты смеешь, сопляк, так разговаривать со мною?! Я — заместитель наркома! А что касается моих рук, так они чище и честнее, чем твои!
— Ну, вот вам знаменитый Шрейдер. Этот отъявленный фашист ничего не хочет показывать. Что ж, ребята, когда враг не сдается — его уничтожают... К нему полностью подходят слова Маркса: ‘Битье определяет сознание’.
Этот подлец кощунствовал, оперируя именем Маркса».
Не знаю, кощунствовал он или нет, но протоколы допросов писать умел. Почему в годы Большого террора столь решающее значение придавалось протоколам допросов? Это идет со времен Дзержинского, который писал: «Мы судим быстро. В большинстве случаев от поимки преступника до постановления проходят сутки или несколько суток, но это, однако, не значит, что приговоры наши не обоснованы. Конечно и мы можем ошибаться, но до сих пор ошибок не было и тому доказательство - наши протоколы».
Протоколы в исправности, значит, ошибок нет. Все просто и ясно. Вот и ближайший соратник Дзержинского Яков Петерс испытал на себе все «прелести» карательной машины, им же запущенной.
«От соседей по камере я узнал, что на той койке, куда положили меня, долгое время находился бывший член коллегии ВЧК-ОГПУ, соратник Дзержинского, выдающийся партийный и государственный деятель, член президиума ЦКК, а в последнее время председатель партийной контрольной комиссии Москвы и области Петерс. Его сутками держали на допросах и приводили обратно в камеру сильно избитым. Петерс по натуре был очень замкнутым человеком, таким же оставался и в камере и рассказывал о себе очень мало. Но все же как-то не выдержал и сказал, что не верит, что его допрашивают в органах НКВД, что даже в царских тюрьмах с ним так не обращались. Накануне моего поступления в камеру Петерса вызвали на «суд», проходивший в самом здании НКВД. Приговор ему не объявили, но в тот же день его увели вторично. Уходя, он, видимо, понимал, что это последние часы его жизни, и сказал остающимся:
— Прощайте, товарищи! Если кто-нибудь из вас выйдет на свободу, сообщите ЦК партии, что тут творилось».
А что творилось? Ничего особенного по сравнению с тем, что вытворял сей видный большевик. «Очень часто сам Яков Петерс присутствовал при казнях. Расстреливали пачками. Красноармейцы говорят, что за Петерсом всегда бегает его сын, мальчик 8-9 лет, и постоянно пристает к нему: ‘папа, дай’» («Революционная Россия», 1920, №4)
Да и в царских тюрьмах Петерс сидел только один раз – в 1907-08 годах – за попытку убийства директора завода. Но царский зловещий суд его оправдал. И Петерс уехал (как просто, не то, что при большевиках) в Англию. Здесь его тоже арестовали. За убийство полицейских и грабеж. Но он свалил вину на своего двоюродного брата (ну, никак Петерсу не хотелось сидеть в буржуазной тюрьме) и поэтому за недостатком доказательств суд его оправдал.
Проблему с деньгами Петерс (сын «серого барона», как он сообщил в 1917 году американской журналистке) решил с помощью женитьбы на дочери британского банкира. После революции Петерс показал свой талант уже в России. Возмездие его настигло в 1938 году.
Возмездие… Да, оно многих настигло. Но не всех. Любопытна в этой связи статья Валерия Лебедева «Падение в пропасть», опубликованная в альманахе «Лебедь» (№532 от 17.06.2007 г.) и посвященная Варламу Шаламову.
На Колыме в годы Большого террора «злодействовал начальник Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей С. Н. Гаранин, учинивший тысячи бессудных расстрелов».
Но вот «в конце 1937 г. на Колыму прибыло его новое руководство во главе со старшим майором госбезопасности К. А. Павловым. Одновременно с ним приехал новый начальник УНКВД по Дальстрою В. М. Сперанский, а затем так называемая "московская бригада" в составе четырех чекистов (Кононович, Каценеленбоген, Бронштейн, Виницкий)».
«Майор Павлов сам издавал жуткие приказы… В том числе приказ о доведении рабочего времени до 16 часов в день без выходных при сниженной пайке!». И как итог - «за 1938 год умерло среди заключенных 10251 человек, главным образом от истощения»…
Потом «Гаранина арестовали, и он вкусил все свои новации. Уже в Москве он в своем жалобе-рапорте писал: «На Колыме, где я находился 8 месяцев под следствием, ко мне применяли невыносимые меры физического воздействия: стоя допрашивали по 30 суток, не давали кушать и раздетого держали на вечной мерзлоте. Заявляю, что... вопросы ухудшения состояния лагеря, за которые на меня возлагают вину, относятся к действиям самого Сперанского и Павлова, так как они непосредственно распоряжались лагерем, а я, по заданию Павлова, находился на одном прииске...».
В. Лебедев приводит интересные свидетельства очевидцев. Вот утверждение Надежды Иоффе. «В лагерь приехал "большой начальник" - новый начальник УСВИТЛага полковник Гаранин... Гаранин стоял возле проходной. Мы прошли близко, и я его разглядела. К Гаранину подходил какой-то зек, сгорбленный, как будто горбатый. Он шаркал ногами и отхаркивался, видимо, собираясь с духом, чтобы заговорить. "Гражданин начальник, я очень болен, прошу - пусть переведут на более легкую работу, прошу..." Он, кажется, говорил еще что-то, но его уже не было слышно. Гаранин сразу оживился, задвигался, потом только я сообразила, что он вытаскивал пистолет из кобуры. "Работать не хочешь...мать...мать-мать..." И он выстрелил в упор. Человек упал».
А вот что писал в своих воспоминаниях А. Яроцкий: «Гаранин... не гнушался ролью палача, я знаю много случаев, когда он сам стрелял, иногда просто под горячую руку. У нас на Утинке он застрелил доцента-математика, который вез неполную тачку. Гаранин накинулся на него: "Что, сволочь, саботируешь?" Ответ был достоин математика: "Моя работа прямо пропорциональна получаемому питанию". Ужас, внушаемый Гараниным, невозможно описать».
А теперь Гаранин сам жалуется: кушать ему не дают… Гаранин, руководитель расстрельной тройки, умер в лагере в 1950 году. Через 40 лет посчитали, что человек, лично расстреливавший без суда и следствия людей, «подпадает под действие ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. "О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начале 50-х годов». И был реабилитирован. Справедливость была восстановлена. Ура, товарищи!
«Итак, уже в наше время, в конце перестройки и гуманного Горбачева один из самых страшных большевистских зверей был реабилитирован как ‘жертва сталинских репрессий’!!! Ну, а как же «Московская бригада» во главе с якобы начальником Гаранина Павловым? О! Все на персональных пенсиях».
Доживи Гаранин до 1990 года, тоже, наверное, получил бы персональную пенсию. И похоронили бы, глядишь, на Новодевичьем кладбище. Вот и жену начальника Шрейдера Анну Реденс-Аллилуеву похоронили на Новодевичьем. Интересно, чем это она заслужила такую честь? Тем, что была старшей сестрой жены Сталина? Но Анна умерла при Хрущеве, разоблачителе культа личности. Может быть, занимала важные государственные посты? Нет, ее племянница Светлана Аллилуева (Сталина) так сказала о ней: «она жила ‘вне политической деятельности’».
Арест и расстрел ее мужа, комиссара госбезопасности 1-го ранга, никак не отразился на ее судьбе. Но тем не менее, и Анна «вкусила» все прелести советских тюрем и пыток. В 1948 году она была арестована одновременно со старой подругой Надежды Аллилуевой Полиной Жемчужиной, женой Молотова, которую арестовали как сионистку.
Просидев шесть лет, Анна вышла на свободу с тяжелым расстройством психики. Впрочем, это не удивляет, как писала дочь Сталина Светлана Аллилуева, «сказалась другая наследственность со стороны бабушкиных сестер: склонность к шизофрении». Анна умерла в августе 1964 года в Кремлевской больнице.
Известно, что Анна Аллилуева работала вместе со своим мужем Станиславом Реденсом в Одесской ЧК. Он был начальником губчека, она – секретаршей губчека. Затем вместе с мужем колесит по стране – Реденс получает все более лучшие и лучшие назначения. А что же Анна?
Вот несколько строк из книги Виталия Жихарева «Судьба Аллилуевых». «Станиславу приходилось нелегко работать в Грузии. Анна чем могла помогала мужу». И еще: «В начале 1931 года семья Реденса обосновывается в Харькове, Станислав Францевич становится председателем ГПУ Украины… ему, Реденсу, приписывают также участие в организации голода на Украине, от которого якобы умерло около четырех миллионов человек».
Вот уж действительно, жена «чем могла помогала мужу». Помогала палачу и убийце (но его, конечно же, впоследствии реабилитировали). Хорошо помогала – похоронили на Новодевичьем кладбище.
Шрейдер в бытность зам. наркома НКВД очень даже неплохо уживался с мужем Анны – Станиславом Реденсом, наркомом НКВД Казахстана. Но это было в 1938 году. А до этого Реденс возглавлял Московское областное НКВД, был руководителем московской расстрельной тройки. Шрейдер в отношении Реденса, конечно же (а как иначе?) прозрел позднее. «Несколько позднее я узнал, что во второй половине 1936 и в 1937 гг. в Москве по сфальсифицированным делам было арестовано и расстреляно большое количество так называемых правотроцкистов, а по существу, честных и преданных делу коммунизма революционеров, крупных партийных руководителей, военных деятелей и т. д.».
Дела-то, конечно, были сфальсифицированы – откуда столько шпионов в стране? Но то, что многие из них и в самом деле были врагами народа, сомнению не подлежит. Шрейдер считает таких большевиков, как он сам, людьми, преданными «делу коммунизма, делу партии». Партии, наверное, были преданны, но речь идет о стране, ее народе. А это вещи разные. России и русскому народу они были врагами.
Шрейдер пишет: «С приходом в НКВД Ежова его первым заместителем был назначен Михаил Петрович Фриновский, который с энтузиазмом стал проводить в жизнь ежовскую линию истребления ‘врагов народа’». То, что Ежов и Фриновский были ничуть не лучше Ягоды и Петерса, это понятно. Разница только в том, что Ягода и Петерс истребляли людей из народа, а Ежов и Фриновский помимо народа пытали, а потом расстреливали и тех, кто активно занимался этим самым истреблением. Но все они – настоящие враги народа.
Вот, к примеру, Шрейдер так описывает один из эпизодов своей тюремной жизни: «Мне пришлось пролежать в больничной камере 10 – 12 дней. За это время мы постепенно поближе познакомились с соседями. Кроме доктора Кушнера (о котором несколько позднее), все тринадцать человек были старыми большевиками, воинами гражданской войны, а некоторые участниками трех революций».
Не удивлюсь, что все тринадцать человек действительно были врагами народа. Скорее всего, так и было – слишком уж звучные у них регалии. А уж доктор Кушнер и подавно враг народа. Почему? Потому, что «единственным знакомым мне ранее работником был бывший начальник санчасти ВЧК-ОГПУ-НКВД, большой друг Ф. Э. Дзержинского доктор Кушнер, в то время уже старик». По определению, если кто-то был «большим другом» Троцкого, Зиновьева, Свердлова, Дзержинского, Урицкого и проч., он однозначно враг русского народа.
Но не всех врагов народа успевали арестовать: кто-то проскочил (да еще и с повышением) годы Большого террора, кто-то успел застрелиться в преддверии ареста. Вот этих-то последних Шрейдер очень даже хвалит – они-де прекрасные люди, которые не могли смириться с ежовским террором, потому и застрелились.
Вот один из этих прекрасных людей – Владимир Курский. Шрейдер пишет: «Все же некоторые, не желая идти по преступному пути, на который толкал их по указанию свыше Ежов, покончили с собой. Я имею в виду в первую очередь бывшего начальника УНКВД Северного Кавказа Курского, взятого Ежовым к себе в заместители по рекомендации Фриновского. Рассказывали, что Курский оставил письмо в адрес ЦК, в котором писал, что не может согласиться с применением на следствиях избиений и пыток и поэтому кончает с собой».
Владимир Михайлович Курский родился в 1897 году в Харькове, в семье портного. Образование получил в двухклассном начальном училище. С 1914 года работал в часовой мастерской. Помните слова, приписываемые Троцкому: «А пока наши юноши в кожаных куртках – сыновья часовых дел мастеров из Одессы и Орши, Гомеля и Винницы – о, как великолепно, как восхитительно они умеют ненавидеть все русское!»?
Вот и Курский, как ближайший сотрудник Ежова, немало потрудился на ниве массовых расстрелов. Именно он организовал фабрикацию громкого Кемеровского процесса 1936 года. Но ведь застрелился? Многие стрелялись в преддверии арестов, а Курский, скорее всего, застрелился, так сказать, превентивно. По одной из версий, причиной послужило предложение Сталина занять место Ежова.
Вот другой чекист – глава Московского НКВД Василий Каруцкий – «летом 1938 года, покончил жизнь самоубийством, так же оставив письмо в адрес ЦК (о недопустимых методах работы НКВД и фальсификациях)». Можно подумать, что он был прекрасным гуманистом.
Василий Абрамович Каруцкий родился в 1900 году («старый чекист» по определению Шрейдера) в Томске в семье приказчика. Служил в музыкальной команде в армии Колчака, откуда дезертировал. Далее – ЧК. Именно он возглавлял НКВД Западно-Сибирского края до лета 1936 года, его преемником был Курский.
Еще одного самоубийцу упоминает Шрейдер. «Примерно в то же время покончил жизнь самоубийством друг Иды – Леня Черток, выбросившись из окна (или с балкона) своей квартиры, когда ночью к нему пришли работники НКВД, чтобы арестовать его». Ида – ни кто иная, как жена Ягоды Ида Авербах. Анатолий Рыбаков так писал об этом «друге»: «Черток, самый страшный следователь в аппарате НКВД, садист и палач, держал арестованного на "конвейере" – по сорок восемь часов без сна и пищи, избивал нещадно, подписывал в его присутствии ордер на арест жены и детей...».
Женой этого чекиста была Соня, сестра жены известного карикатуриста Бориса Ефимова (Фридлянда). «За короткое время наша милая скромная Соня превратилась в самоуверенную светскую даму – она теперь вращалась в обществе высоких чинов, "элиты" НКВД. Молодые супруги, осененные благоволением самого Ягоды, получили большую комфортабельную квартиру в огромном жилом доме НКВД на Кузнецком мосту… Черток вскоре счел целесообразным, чтобы его жена была сотрудником НКВД, и ему, несомненно, не стоило большого труда устроить ее в ЭКУ (экономическое управление) этого учреждения. Теперь свой летний отпуск Соня проводила на престижных дачах, иногда милостиво приглашая туда пожить своего племянника, сына старшей сестры...».
Вот за это они и делали революцию. Сапожники, аптекари, часовых дел мастера – они боролись за новую светлую жизнь. И лично они ее заслужили. И все у них было хорошо, как пришел 37-й год.
«Но шло время, и над благополучием супругов Черток стали сгущаться зловещие тучи, а вскоре грянула и гроза. Это было связано с тем, что пришел конец высокому положению их покровителя, Генриха Ягоды…
В дом Леонида и Сони Черток пришла зловещая тревога. Бывая в эти дни у старшей сестры, Соня рассказывала, как Леня в совершенно невменяемом состоянии мечется по квартире, повторяя, как в бреду:
– Вот тебе и "железный Генрих Ягода"...Вот тебе “сталинский нарком”... Возвращаясь домой со службы, Черток с ужасом рассказывал, как он встречает в коридорах своих обросших бородами вчерашних товарищей по работе, которых под конвоем ведут на допрос. И понимает, что в самое ближайшее время это ожидает его самого.
Мы слушали перепуганную плачущую Соню и по-человечески ее жалели. Хотя уже кое-что знали о деятельности работы самого Чертока. Тетя Лиза (родственница моей жены и Сони) была знакома с Чертоками, они как-то даже были у нее в гостях. И так случилось, что муж ее, инженер-путеец, был арестован среди тысяч других ни в чем неповинных людей, но через три месяца его выпустили. И он рассказал, что его следователем был не кто иной, как Леонид Черток, который на первом же допросе стал нещадно бить его по физиономии, а он, совершенно ошеломленный, только бессмысленно повторял: “Леня, что вы делаете? Леня, что вы делаете?..” Но это только усиливало следовательскую ярость Чертока» («Б. Ефимов, В. Фрадкин «О временах и людях»).
Кстати, там же о последних днях Ягоды. «Я слышал и последнее слово Генриха Ягоды. Подсудимый полностью признавал все предъявленные ему обвинения, раскаивался в совершенных им, а также приписываемых ему преступлениях и молил сохранить ему жизнь. Видимо, предполагая (возможно, и правильно), что все происходящее на процессе слушает по специальному проводу сам Сталин, Ягода плачущим голосом говорил:
– Пусть через решетку тюрьмы, но я хотел бы своими глазами видеть, как под гениальным руководством товарища Сталина растет и ширится строительство социализма в нашей стране!..».
Молил спасти ему жизнь. А каким уверенным и безжалостным он был до ареста! Да разве он один. Все они с радостью готовы были уничтожать других, лишь бы проводить время на престижных дачах.
Вот руководство Ивановской области, где в начале Большого террора работал Шрейдер. «Первый секретарь Ивановского обкома партии Иван Петрович Носов с огромным энтузиазмом на всех собраниях и совещаниях призывал всех и вся на борьбу с подлыми троцкистами-террористами. Он подчеркивал, что, будучи на совещании в Москве, получил личные указания от товарища Сталина, а затем от Молотова — «выкорчевывать и беспощадно уничтожать» всех правотроцкистов. Носов возмущался и сокрушался, что в Ивановско-промышленной области (ИПО) не обнаруживаются «враги народа», троцкисты, тогда как во многих других областях их находят и искореняют. Об этом же твердили председатель Ивановского облисполкома Агеев, секретарь горкома Соколинский и ряд других руководящих партработников».
Кончилось тем, что в Ивановской области нашли целую троцкистскую организацию во главе с Агеевым, а затем и Носовым. Всех расстреляли. Не зря, значит, Носов и Агеев «с огромным энтузиазмом» требовали разоблачать «врагов народа». Шрейдер в своих воспоминаниях постоянно красной нитью показывает свое возмущение избиением большевистских кадров. Однако генерал госбезопасности Филипп Бобков написал книгу «КГБ и власть», в которой упомянул и Шрейдера, приведя длинную цитату из стенограммы пленума Ивановского обкома 37-го года, на котором громили врагов народа Лазарь Каганович и Матвей Шкирятов. Вот и Шрейдер активно поучаствовал в этой вакханалии. Он обвинил начальника управления НКВД Стырне в том, что тот противился репрессиям.
А за несколько месяцев до того пленума произошла интересная сцена в кабинете Стырне.
« — Желая помочь нашей области, — торжественно начал Стырне, — Николай Иванович Ежов прислал к нам молодого выдающегося чекиста, товарища Юревича Вик тора Ивановича, которого прошу любить и жаловать.
Когда он произнес имя «Виктор», я внимательно посмотрел на «посланца Ежова» и с удивлением узнал в нем инструктора физкультуры, с которым познакомился под Новый, 1936 год в доме отдыха НКВД «Прозоровка», где находился тогда с женой и друзьями. (Кстати, фамилии «Юревич» я тогда не знал, все звали этого физрука просто Виктором.)
После окончания совещания, когда мы остались со Стырне вдвоем, я сказал ему: «Какой же это «выдающийся чекист», Владимир Андреевич! Это же сопляк — в прошлом году был инструктором физкультуры в «Прозоровке».
— Вы с ума сошли, Миха-ал Па-авлович! — с ужасом замахал на меня руками Стырне. — Это же особо доверенное лицо Николая Ивановича!».
Глава Ивановского НКВД Стырне был расстрелян в 1937 году. Бывший физрук Юревич стал начальником УНКВД Кировского края, депутатом Верховного Совета РСФСР и… расстрелян в 1940 году.
«Особо доверенным лицом» у Ежова мог стать любой, кто с энтузиазмом умел допрашивать. «Вскоре после возвращения из отпуска в Иваново я поехал в командировку в Москву и встретил нашего бывшего комсомольца дивизии Осназа Виктора Ильина, работавшего тогда в секретно-политическом отделе (СПО) и занимавшегося следственными делами. На мой вопрос, что из себя представляет новый нарком, Виктор начал расхваливать его демократичность и простоту, рассказывая, что он ходит по кабинетам всех следователей, лично знакомясь с тем, как идет работа.
- И у тебя был? — спросил я.
- Конечно, был. Зашел, а у меня сидит подследственный. Спросил, признается ли, а когда я сказал, что нет, Николай Иванович как развернется и бац его по физиономии... И разъяснил: «Вот как их надо допрашивать!» — Последние слова он произнес с восторженным энтузиазмом.
Обескураженный, с тяжелым чувством расстался я с ним. Ведь в течение стольких лет при Феликсе Эдмундовиче от всех чекистов строго требовали даже голоса на арестованного не повышать, не то чтобы ударить, а теперь «сталинский нарком» сам учит, как бить арестованных».
Это-то при Дзержинском строго требовали голоса не повышать? Более смешной байки придумать сложно, впрочем, тут не до смешного, как вспоминаешь о миллионах людей, уничтоженных подчиненными Дзержинского.
Да и слова Шрейдера – «великого гуманиста», легко опровергаются им же самим. Вот он, будучи арестованным, пишет: «Прошу вашего указания, — продолжал я, — о тщательном расследовании моего дела. Ведь я выходец из нищей семьи, получивший от советской власти все, о чем только может мечтать человек, и если бы я действительно совершил преступление против моей партии и Родины, то меня следовало бы не расстрелять, а жестоко пытать и резать на куски».
Всё ясно? Для тех, кто совершил преступление (за подобранные на обочине колоски, не говоря уже о более ужасных преступлениях, таких как рассказанный анекдот или спетая частушка), для них расстрела мало, их надо «ЖЕСТОКО ПЫТАТЬ И РЕЗАТЬ НА КУСКИ». Вот так-то.
А вот будни большевистских тюрем. «Был конец июля, на улицах стояла невыносимая жара, а здесь, в камере, при таком скоплении народа, естественно, была настоящая душегубка. К тому же в тот момент камера была за что-то оштрафована, а одним из методов штрафа было запрещение открывать оконные фрамуги. Если еще учесть, что почти 90 человек оправлялись в стоящую тут же парашу, то можно представить себе, что по сравнению с этой камерой Дантов ад являлся настоящим раем».
Вот еще из воспоминаний Шрейдера: «Наказанную камеру лишали прогулок на десять дней, лавочки — на тот же срок. Но самым страшным наказанием было запрещение в жаркие летние дни открывать оконные фрамуги».
А теперь сравним с царской тюрьмой. Воспользуемся документальной повестью Льва Овалова «Январские ночи», написанной в советское время и рассказывающей о соратнице Ленина, знаменитой революционерке Розалии Самойловне Землячке. Действие происходит в конце марта, накануне Пасхи.
«Только что принесли чаю и хлеба, и надзиратель распахнул дверь, чтобы проветрить камеру».
Как, сравнили? В камере, между прочим, всего два человека: Землячка и мать революционерки Генкиной (о ней статья «Памяти большевички, растерзанной рабочими»). Март месяц, не июль. Как душно! И надзиратели – звери! Царизм, однако… «И вот в коридоре загромыхали... Разносят чай! Отворилась дверь, вошел надзиратель с медным чайником в руках, на этот раз не Овчинников, а Потапов, человек малоразговорчивый, сумрачный.
- Кипяточек, - произносит он приветливо ради праздника.
Ни хлеба, ни сахара не принес, во всех камерах полно всякой снеди. Обитательницы камеры наполняют кружки. Потапов идет к двери разносить кипяток дальше.
- Я вас прошу, пока вы в коридоре, оставьте дверь открытой, - обращается к нему Землячка равнодушным голосом. - Такая духота, пусть проветрится. Потапов не отвечает, выходит в коридор, но дверь не закрывает».
Но ведь были же и прогулки? «Когда наказаний не было, нас ежедневно выводили на прогулку на двадцать минут на маленький тюремный двор, окруженный с четырех сторон корпусами тюрьмы. Разговаривать друг с другом категорически запрещалось.
Однажды во время прогулки на тюремном дворике, у которого с четвертой стороны был не тюремный корпус, а просто высокая стена (видимо, граничащая с жилым домом сотрудников НКВД), я услышал детский плач, раздававшийся из-за стены. От воспоминаний о своих малышах заныло сердце.
— Как похож голос на голоса моих ребят, — сказал я своему напарнику.
В тот же миг ко мне подскочил вахтер и угрожающим шепотом спросил:
— Фамилия?
— Микитенко, — соврал я.
Вахтер отошел, но через два часа после возвращения с прогулки открылась дверь камеры и в сопровождении вахтеров вошел помощник начальника тюрьмы, известный всем бутырским заключенным как садист, получивший от Ежова за свои зверства медаль. При его появлении все встали, и он прочел приказ:
— За нарушение режима во время прогулки арестованного Шрейдера заключить в карцер на трое суток».
А теперь о прогулках в царских тюрьмах. «Около полудня Генкину и Землячку повели на прогулку. Двор, просторный и скучный, тянулся куда-то в глубину - там стояли флигели, где квартировали служащие полицейского участка. У входа в караульное помещение сидел городовой. Надзиратель вывел своих подопечных и тоже подсел к городовому. По двору сновали служащие.
- Разговаривать запрещается, - сказал надзиратель. - Вы гуляйте, гуляйте.
Землячка медленно прохаживалась вдоль стены по двору, вымощенному каменными плитами. Так она ходила минут десять, когда из караулки окликнули городового, тот подошел к двери, кто-то что-то ему сказал - и вдруг из-за двери показалась Катенина.
- К вам с передачей, - позвал городовой Землячку». Далее Землячка на прогулке на виду у надзирателей шепчется с Катениной. Отправили ее в карцер? Да вы что!
А Шрейдера отправили. «Карцеры находились в глубоком подвале Бутырской тюрьмы. Это были каменные мешки, рассчитанные каждый на одного человека, который не мог даже выпрямиться во весь рост. Можно было только сидеть на параше в полусогнутом состоянии. Стены были мокрые от подпочвенных вод». Удивительно напоминает карцеры в фашистских застенках, в том же Освенциме.
«Здесь арестованный находился в полном распоряжении дежурных вахтеров. При малейшем протесте или крике они затыкали рот и жестоко избивали. Да и просто могли убить. Кроме того, пребывание в течение трех суток в не отапливаемом каменном подвале грозило жестокой простудой. Мне повезло: дело было летом, и температура в подвале была не минусовая. Из карцера обычно арестованных выносили, вернее, тащили обратно в камеры волоком».
А вот Шрейдер описывает уже ивановскую тюрьму, где еще совсем недавно он был и богом и царем. «Меня спустили в подвальное помещение тюрьмы и закрыли в камере, где стояла невыносимая жара. К раскаленным стенам невозможно было прикоснуться, они жгли руки. В камере-печке меня продержали почти сутки, а потом перевели в камеру-ледник. И если в первой я вынужден был раздеваться догола, чтобы хоть как-нибудь перенести жару, то здесь я никак не мог согреться — стены и пол были обледенелыми.
Работая в Иванове более четырех лет начальником милиции, я даже не представлял себе, что во внутренней тюрьме НКВД, недалеко от моего служебного кабинета, находились подобные камеры. Когда они были сделаны, мне неизвестно». Ай-яй-яй, он не представлял!


Пожаловаться на это сообщение
Вернуться к началу
 Профиль Отправить личное сообщение  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения: Re: Славные парни
СообщениеДобавлено: 17 июл 2010, 18:54 
Не в сети
Автор
Цитата
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 26 окт 2009, 20:40
Сообщений: 531

А допросы? «Ротмистр Миронов допрашивал ее по нескольку часов кряду; он бывал и вежлив, и резок, и перемены в его обращении не производили впечатления на подследственную Берлин, она оставалась верна себе и, вопреки очевидным фактам, упрямо утверждала, что она – Осмоловская». Несколько часов допрос. Не били, ни пытали, были вежливы, временами резки. Зато спустя тридцать лет допросы Шрейдера почти всегда сопровождались жестокими избиениями.
Сильно избитых, покалеченных лечили. «Доктора Кушнера не зря более всего угнетала гнусная система «медицинского» обслуживания заключенных, введенная в тот период как закон для всех врачей, фельдшеров и медсестер, состоявших, в основном, из вольнонаемных. Наша больничная палата была обычной камерой с решетками на окнах; дверь с глазком, за которой круглосуточно дежурили вахтеры и которую почти каждые 5—10 минут открывали и оглядывали, все ли в порядке. В камере находилась параша, и воздух был наполнен невыносимым зловонием, так как страдавшие дизентерией, кровавым поносом и другими болезнями тут же оправлялись…
«Процедуры» назначались, главным образом, по методам лечения бравого солдата Швейка: почти всем больным ставились клизмы и делалось промывание желудка, причем эта операция проводилась в стоячем положении в тамбуре туалетной, где не было места даже поставить табуретку».
А вот как обстояло дело в царской тюрьме. «Надзиратель загромыхал замком, приоткрыл дверь.
- Это вам доктора?
- Мне.
- Можно, - сказал надзиратель. - Они у нас тут же при части во дворе квартируют. Иногда к нам очень даже приличных господ привозят...
Он бросил пытливый взгляд на Землячку, покачал головой и опять загромыхал замком. Врач не заставил себя ждать. Это был сухонький старичок, привыкший за время своей службы при полиции ко всяким оказиям.
- Чем могу служить?
- Боюсь, обострился туберкулезный процесс, - пожаловалась Землячка. - Нельзя ли пригласить ко мне моего врача, я оплачу визит...
В те времена дамы были стеснительны сверх меры, многие из них стеснялись раздеваться перед врачами-мужчинами, врачи нередко осматривали своих пациенток в присутствии мужей и выслушивали через рубашку, так что просьба Землячки прозвучала вполне естественно.
Перед доктором находилась очень приличная дама, она не просила его ни о чем предосудительном.
- Какого же врача вы желаете?
- Марию Николаевну Успенскую».
Страшная картина царского времени, не так ли?
А питание? «Больничная диета состояла из обычной тюремной баланды и хлеба, но иногда для «поправки здоровья» дизентерийникам, туберкулезникам и прочим тяжелым больным давали по куску селедки, по две-три холодные картофелины и кипяток». Как вы думаете, описание какой тюрьмы здесь дано?
А вот иная картина. «Еды в камеру нанесли под пасху в изобилии, передачи получили чуть ли не все заключенные. Тут были и пасхи, и куличи, и крашеные яйца, жареное мясо, колбасы, всякие прочие закуски, да вдобавок попало несколько бутылок вина.
Получили передачи и Ярославский с товарищами; те, кто их передавал, позаботились о том, чтобы послать побольше крепких напитков, а Ярославский и его товарищи не проявляли большого беспокойства, когда бутылки эти до них не доходили».
Вина и водки в камерах накануне Пасхи было много. Это даже ПООЩРЯЛОСЬ. «В предпраздничные дни в полицейскую часть поступало много передач для арестованных, это не только не возбранялось, но и поощрялось. Арестанты побогаче щедро делились полученными яствами с надзирателями и городовыми, а победнее не осмеливались протестовать, когда тюремные служащие отбирали что-нибудь из их передач для себя. Поэтому на пасху разрешалось передавать даже спиртные напитки.
- Лидия Михайловна, голубчик, побольше вина, - наказывала Землячка Катениной. - Сердобольные купцы навезут для арестантов и еды, и выпивки, но добавить никогда не мешает. Перед пасхой тюрьма при части завалена передачами, осматривают и проверяют не слишком строго, особенно если делятся.
Пасхальную ночь праздновали в тюрьме не менее шумно, чем на воле. Хватало и водки, и вина».
Большевики Пасху отменили, зато появились другие праздники. Праздник Октябрьской революции был, пожалуй, самым важным.
«Приближалась 21-я годовщина Великой Октябрьской революции. Начиная с 1 ноября почти ежедневно арестованных нашей камеры (и, видимо, также и других камер) подвергали унизительным обыскам. При выводе в туалет вместо одного-двух вахтеров нас стали сопровождать четверо, а иногда и шестеро. Вахтеры круглосуточно не отходили от «глазка». Разговаривать было совершенно невозможно, все время раздавались грозные окрики: «Тише! Тише! Молчать!» — хотя мы и без того сидели молчаливые и подавленные.
За два-три дня до 7 ноября по расписанию нам полагались очередная выдача книг и получение продуктов из тюремной лавочки, но администрация тюрьмы по неизвестным причинам отложила выдачу, несмотря на то, что мы всеми силами старались не допускать ни малейшего нарушения режима. Таким образом, в праздничные дни 7 ноября 1938 года мы оказались без книг и без продуктов.
Подавляющее большинство арестованных впервые проводили день Октябрьской революции в своей, советской тюрьме, но среди них было немало старых большевиков, которые до революции побывали в царских тюрьмах и рассказывали, как в дни религиозных праздников в царских тюрьмах даже для политических был облегченный режим: разрешались передачи, свидания с близкими и т.п. Невольно напрашивались сравнения».
Вот! Большевик-чекист Шрейдер начал сравнивать! Что он сказал бы о таком: «Минут через двадцать надзиратель пришел за Землячкой.
- Что ж вы не сказали, барышня, что там ваш жених? Выходите. Выпущу его на минуту в коридор, будто веду в туалет». И еще такое: «Ночью в камеру к Землячке заглянул надзиратель Овчинников.
- Барышня! - позвал он ее. - С вами женишок ваш желает похристосоваться.
Он был навеселе и потому особенно добродушен.
Землячка вышла в коридор, там уже стоял Ярославский.
- Отойдите в уголок, только ненадолго, - сказал Овчинников. - А я посторожу».
Надзиратели охраняли покой политических заключенных, чтобы те могли встречаться, обниматься, шептаться…
«— Ну, что, говнюк, насрал в штаны? — крикнул Нарейко.
Двое из бандитов подошли ко мне, схватили под руки и потащили обратно из подвала». Это уже из будней Шрейдера.
А ведь Шрейдер удивительно точно характеризует людей, пришедших к власти в 1917 году. Бандиты. Но – «славные парни», ведь правда?


Пожаловаться на это сообщение
Вернуться к началу
 Профиль Отправить личное сообщение  
Ответить с цитатой  
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 2 ] 
Быстрый ответ
Имя пользователя:
Заголовок:
Текст сообщения:
Введите текст вашего сообщения. Длина сообщения в символах не более: 60000

Смайлики
:D :) ;) :( :o :shock: :? 8-) :lol: :x :P :oops: :cry: :evil: :twisted: :roll: :!: :?: :idea: :arrow: :| :mrgreen: :geek: :ugeek:
Размер шрифта:
Цвет шрифта

 • Добавить изображение
Настройки:
BBCode ВКЛЮЧЕН
[img] ВКЛЮЧЕН
[flash] ВЫКЛЮЧЕН
[url] ВКЛЮЧЕН
Смайлики ВКЛЮЧЕНЫ
Отключить в этом сообщении BBCode
Отключить в этом сообщении смайлики
Не преобразовывать адреса URL в ссылки
Подтверждение отправки
Для предотвращения автоматического размещения сообщений, на этой конференции необходимо ввести код подтверждения. Код отображён на картинке ниже. Если из-за плохого зрения или по другим причинам вы не можете прочесть код на картинке, свяжитесь с администратором
Код подтверждения:
Введите код в точности так, как вы его видите. Код не зависит от регистра, символа нуля в нём нет.
 


Часовой пояс: UTC + 3 часа



Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы можете начинать темы
Вы можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
cron




Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Вы можете создать форум бесплатно PHPBB3 на Getbb.Ru, Также возможно сделать готовый форум PHPBB2 на Mybb2.ru
Русская поддержка phpBB

Style supported by CodeMiles Team.